tjorn: (Солнце ванов)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] trapier в Птенец дракона

Рейнхард фон Фогельвейде стоял перед ней, невозмутимый, корректный, убийственно спокойный. С одной стороны, Марике не ждала его появления больше никогда. Она все поняла еще там, в ювелирном салоне. Марике не была дурочкой, да и что еще было неясно. Но больше она такой глупой не будет. Что он может сказать ей? Принести свои извинения? Не станет она тратить время на то, чтобы выслушать их.

Но извинений Рейнхард не принес. Он любезно поздоровался и шагнул мимо нее в дверь, не обращая внимание на то, что ему не рады. Вижу цель, не вижу препятствий. У Рейнхарда определенно была какая-то цель для этого визита, и он был намерен ее достигнуть. Марике понимала, что избавиться от него она сможет только когда он сам сочтет свою программу выполненной. Спокойно, совершенно не испытывая никакой неловкости, Рейнхард прошел в ее дом и устроился как обычно, без всякого напряжения. Марике села напротив него. Он сам все скажет, она была уверена.
Рейнхард не стал размениваться на лживые расспросы как у нее дела и формальные реплики о погоде.

Эскива заставила тебя вернуть кольцо )

tjorn: (Ух ты!)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] olga_lifeline в Как охотится Камбербэтч
*голосом Николая Дроздова*
Камбербэтчи находятся на вершине пищевой цепочки, но жизнь непроста даже у них. Найти на красной дорожке достаточное количество пищи крайне трудно даже в самое лучшее время. Поведение дичи непредсказуемо, и успех охоты зависит от умения подкрадываться, незаметно подбираться как можно ближе к добыче, и это чрезвычайно важно. Камбербэтчи передвигаются очень осторожно, так как малейший звук может их выдать. Также большую роль играет маскировка от Spencer Hart, сливающаяся с окружающей средой. Камбербэтчи всегда охотятся в одиночку, чтобы их ничто не отвлекало. Подобравшись поближе к добыче, Камбербэтч использует свою главную силу - быстрое нападение. Прыжок - и ничего не подозревающая добыча мгновенно оказывается в лапах хищника.

)
tjorn: (кто здесь?)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] bamssi в Кориолан (Coriolanus), постановка театра «Донмар» (Donmar Warehouse), 2014
Место

Это первый секрет постановки. Пьеса, повествующая о политической коллизии древнего Рима, о грязной интриге, которая стоила жизни странному, но великому человеку; пьеса о зависти и злобе, ненависти и всепоглощающей страсти человеческого сердца – владеть и властвовать, перенесена на камерную, небольшую площадку. История, которую принято демонстрировать помпезно и громко, стиснута в очень тесное пространство бывшего овощного склада. Зрители не просто развернуты к повествованию, они втянуты в него. Так всемирная история становится очень частной, очень личной и очень даже твоей.

Второй секрет – сама сцена. Вернее площадка, зажатая рядами зрительного зала. С трех сторон. Четвертый ряд стульев актеры выносят на сцену сами, замыкая пространство. Чтобы сконцентрировать внимание на полу появляется еще один квадрат. Его рисуют в присутствии зрителя, очерчивая историю еще раз. Подчеркнутый аскетизм убранства – часть постановки, очень важная часть. Разум освобожден от необходимости представлять историю. Уже неважно, когда и где она произошла, она происходит здесь и сейчас.


Read more... )
От себя чуть-чуть добавлю:
Одна маленькая ремарка по поводу Вергилии. Я всё никак не могла "поймать", что же такое... очень старое и классическое, ещё более старое, чем Шекспир, мне напоминает весь её образ, и более всего - эта сцена, что - на фото. Сейчас вспомнила, ура!:-)
"Похищение быка из Куальнге". Момент, когда навстречу "не насытившемуся битвой" юному Кухулину, что бы как-то ... выбить его из состояния слепой ярости берсерка, высылают трижды по пятьдесят молодых женщин, прекрасных собою и нагих.:-) Ну, и валькирии, конечно. Та половина образа, о которой, отчего-то, постоянно забывают. Ведь главный их "смысл" состоит как раз в том, что бы, принимая героев в Вальхалле, участием, заботой, лаской и вот этой самой безграничной, всепоглощающей, самозабвенной восторженной нежностью умиротворять мятежный и неукротимый дух эйнхериев. И именно по этому предводительствует валькириями именно Госпожа.:-)
tjorn: (кто здесь?)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] anton_platov в День открытых дверей в "НордХейме"
Nh0715


Друзья!

13 марта мы заканчиваем работу 1-ой учебной группы по курсу "Нордическая астрология" и одновременно проводим своего рода "день открытых дверей" Школы Северной Традиции "НордХейм".


Предполагаются:

- краткое историческое введение в тему "Нордическая Астрология" (Антон Платов)

- анонс нового он/офф- лайн курса по "НА", который будет идти с конца марта по середину мая, и в рамках которого смогут работать как москвичи, так и жители других городов

- по возможности и желанию присутствующих - представление других программ (не только учебных!!!) "НордХейма"

- просто чай, кофе и общение с преподавателями и экспертами Школы.


Начало мероприятия в 20:00.
Вход бесплатный, но у нас пропускная система, так что желающим необходимо заранее зарегистрироваться у администратора Школы.
Место проведения: офис "НордХейма" на Серпуховской.

Все контакты и координаты, как всегда, - на сайте Школы: http://nhs.sleipnir.ru
tjorn: (Дара)
Much recent comment on Ukraine in the British press has been marked by a barely forgivable ignorance about its history and politics, an overhasty willingness to put the blame for all its troubles on Vladimir Putin, and an almost total inability to suggest practical ways of bringing effective Western influence to bear on a solution.
So perhaps we should start with a short history lesson.


Ukraine crisis: No wonder Vladimir Putin says Crimea is Russian.
Rodric Braithwaite

So perhaps we should start with a short history lesson. A thousand years ago Kiev was the capital of an Orthodox Christian state called Rus with links reaching as far west as England. But Rus was swept away by the Tatars in the 13th century, leaving only a few principalities in the north, including an obscure town deep in the forests, called Moscow.

What became known as Ukraine – a Slav phrase meaning “borderlands” – was regularly fought over by Tatars, Poles, Lithuanians, Russians, Turks, Swedes and Cossacks. One large chunk, including Kiev itself, joined Russia in the 17th century. Galicia in the west fell to the Austrians in the following century, but was taken by Poland after the First World War, when the rest of Ukraine joined the Soviet Federation. Churchill, Roosevelt and Stalin handed Galicia and its capital Lviv to Ukraine in 1945. All these changes were accompanied by much bloody fighting.

Ukraine’s Crimean peninsula followed a different but equally tumultuous path. The seat of a powerful and predatory Tatar state, it was conquered and settled by the Russians in the 18th century. Stalin deported its Tatar minority in 1944 because, he said, they had collaborated with the Germans. They were later allowed to return. Crimea only became part of Ukraine in 1954, when Khrushchev gave it to Kiev as a present.

Ukraine became an independent country for the first time since the Middle Ages when the Soviet Union collapsed in 1991. It had many of the requirements for success: an educated population, good links with the outside world and substantial industry, though its economy remained distorted by the Soviet legacy. But it was still divided, with an uncertain sense of nationhood. Today 77 per cent of the country’s population is Ukrainian. But 17 per cent is Russian, a third of the population speak Russian and many of these people have strong family ties with Russia. Only the Ukrainians from Galicia look unequivocally to the West.

Meanwhile, most Russians feel strong emotional links to Ukraine as the cradle of their civilisation. Even the most open minded feel its loss like an amputated limb.

Things started well enough. Russia and Ukraine negotiated a sensible agreement to allow the Russian Black Sea Fleet to remain in Crimea. With well-judged concessions, the Ukrainians assuaged the demands of Crimea’s Russian inhabitants for closer ties with the motherland. But the Ukrainians were unlucky in their country’s new leaders, most of whom were incompetent or worse. They failed to modernise the economy; corruption ran out of control. Then Putin arrived in 2000, ambitious to strengthen Russia’s influence with its neighbours. And the West began its ill-judged attempts to draw Ukraine into its orbit regardless of Russian sensitivities.

Despite his best efforts, both overt and covert, Putin has failed to shape Ukraine to his will. He got his puppet Yanukovych elected president in 2004, only to see him overthrown in an Orange Revolution supported by millions of dollars of Western money. The “democratic” leaders who then emerged proved incompetent as well as corrupt. Yanukovych was re-elected in a fair election in 2010, but was even more incompetent and corrupt. His forceful ejection at the height of the Winter Olympics in Sochi, intended to showcase a modern and powerful Russia, was a humiliation for Putin and an unintended consequence of his intrigues. He is a vindictive man who will want revenge.

Although he is also a cunning politician, he already looks incapable of calm calculation. His apparent threat – or intention – to use force in Crimea would up the stakes in ways whose consequences neither he nor anyone else can foresee.

He may of course believe that the West will be unable to find an adequate response, and he may not be wrong. Western policy towards Ukraine has had two inadequate parts. The first is respectable but merely rhetorical: Ukraine is entitled to decide its future for itself, and Russia has no legitimate claim to a voice. The second is a piece of old-fashioned geopolitics: Russia can never again become an imperial threat if Ukraine is incorporated into Nato and the European Union. This part of the policy is impractical to the point of irresponsibility. It ignores four things. The members of Nato and the EU have lost their appetite for further enlargement. Most Ukrainians do not want their country to join Nato, though they would be happy to join the EU. A majority want to remain on good terms with Russia.

Above all, the West does not have the instruments to impose its will. It has no intention of getting into a forceful confrontation with Russia. Lesser sanctions are available to it, both economic and political, but they will hardly be sufficient to deflect a determined Russia from its meddling.

The alternative is for the West to talk to the Russians and to whoever can speak with authority for Ukraine. So far the Americans have been ineffective on the sidelines, the British seem to have given up doing foreign policy altogether, and only the Germans, the Poles and the French have shown any capacity for action.

An eventual deal would doubtless have to include verifiable agreement by the West as well as the Russians to abandon meddling in Ukrainian affairs, a credible assurance that Nato will not try to recruit Ukraine and arrangements for the both the Russians and the West to prop up Ukraine’s disastrous economy. The sums involved are vast ($35bn has been mentioned). The task of ensuring that they are properly spent will be taxing in the extreme.

All that would involve much eating of words on all sides. It would enable the West to show that it can move beyond fine rhetoric about democracy to real deeds. It will be very hard to achieve. It may already be too late. But the alternatives are liable to be far worse.

Rodric Braithwaite was ambassador in Moscow in 1988-92. His last book was Afgantsy: The Russians in Afghanistan 1979-89
tjorn: (Дара)
Причём, человек, подозревать которого в "путинизме" или иной форме про российской ангажированности ... ну, просто уже как-то не здраво на голову.
http://jackmatlock.com/2014/03/ukraine-the-price-of-internal-division/
И продолжение
http://jackmatlock.com/2014/03/obama’s-confrontation-over-ukraine-has-increased-putin’s-support-at-home/
Не для дискуссии, просто для сведения. Нужные и точные формулировки умного и опытного дипломата, способного анализировать поступки "своих" и "чужих" без эмоций, и при этом владеющего реалиями.
tjorn: (кто здесь?)
И понятно, что платящий за музыку всегда, так или иначе, её заказывает, но... но, ИМХО, зерно тут есть.:-)

Оригинал взят у [livejournal.com profile] sonata в Контраст во внешности для тех, кому за...:)


Хотела оставить девочковый пост до выходных, но на выходные уже столько планов, что времени писать, читать и общаться там не будет однозначно:) На днях наткнулась на статью с фотографиями, которые отлично иллюстрирует то, о чем я иногда говорю и размышляю в девочковых постах. И о чем говорят и другие люди, которые вдумчиво относятся к наблюдениям за цветом в узком и широком смысле этого слова. То есть вроде как бы ничего нового, но хорошая иллюстрация известного очевидного.

Это фотографии из исследования, в котором выясняли как уровень контрастности во внешности влияет на то, как люди воспринимают наш возраст. Примитивно говоря, контраст - это разница между самой темной и самой светлой частью. Это очень примитивно. На самом деле определение очень заумное, но на обывательском уровне в контрасте внешности мы всегда подразумеваем разницу между и между. Между светлотой кожи и белками глаз и цветом волос, бровей, ресниц и губ. И вот якобы этот контраст определяет зрительно наш возраст.

Для любителей подумать о смысле жизни и поболтать о нашем о женском:) )
tjorn: (петергоф)
За наводку на цель огромное спасибо[livejournal.com profile] manu_f!:-)

Кориолан


Я только что тяпнула бокал вина, и теперь могу выдавить из себя несколько слов о Кориолане.
Спектакль британского театра Донмар (Donmar Warehouse) по одноимённой пьесе Уильяма Шекспира, в роли Кориолана Том Хиддлстон, в роли Менения Агриппы - Марк Гэттис .
Вы знаете, я почти уверена, что Шекспир - это второе пришествие Христа. Ну не может быть человек так талантлив, и главное - так прозорлив, так искушён в природе человеческих страстей. Любую пьесу бери , переодевай героев в современные костюмы, и ставь - хоть четыреста лет назад, хоть в 21 веке, хоть в далёком будущем.
Я вчитывалась в текст субтитров, и холодела - вот же она, Украина! Или нет, Россия! Или любая другая страна, любой другой народ, любой другой правитель...Факинг гад, люди, почему, почему нас ничему не учит история, войны, жизнь, литература, да всё!!! Почему нас ничто никогда не учит??? Щас, минуту, я поплачу.
Плебс. Мы все плебс. И ни одного Кориолана.
Эти твари - Милонов, Мизулина и прочие истерички, добились таки своего.
Щас матом, можно? Ну пожалуйста, мне ударило в голову, а значит, не считается.

Итак, блять!!! Трагическая, просто выворачивающая кишки сцена, когда Кориолан встаёт на колени перед Туллом Авфидием, своим извечным соперником, а тот его обнимает и прижимается лицом к его лицу - они, блять, разглядели в этом жесте гейскую линию, и начинают тупо ржать!
Они пришли пофапать на Тора, эти малолетние кретинки, нет, на Тома Хиддлстона, секс-символ эмтиви, твою мать, им показывают как мальчик обнимает мальчика, тот что-то там лепечет про свой твёрдый кинжал, доооо, это конечно же фаллический символ! Том, чтотыделаешь, прекрати, хахаха.
Прастити, не сдержалась. Они же не замечают, что сенаторов играют мужчина и женщина, хоть оба зовутся мужскими именами и целуются взасос на фоне политических интриг.
Мэ и Жо, ачотакова, какой такой тонкий режиссёрский приём? Кому это интересно, если вон, два бойца касаются трепетными пальцами лиц друг друга, и один из них Тооом!
Спасибо, спасибо добрая женщина в шестом ряду, громко заоравшая "хватит ржать", в тот момент, когда у меня в висках стучало "святотатство", и я была готова выбежать из зала.
Знаете, я не люблю театр. Он для меня слишком условен, я не умею забыть, что на сцене люди, которые изображают других людей, и всё это либо пахнет нафталином, либо отдаёт заумным артхаусом для яйцеголовых, а я круглая.
Я пошла из-за Тома и из-за Шекспира. Всё второе действие в зале стояла ГРОБОВАЯ тишина ( малолетки ушли или у них попкорн кончился), и можно было наконец плакать, но если бы я смотрела дома, я бы рыдала, и мне было бы немного легче.
Да, можно было бы скачать , этот спектакль вроде бы есть на торрентах, но Кориолана - Тома нужно смотреть на большом экране, чтоб было видно напряжение каждой мышцы, трясущиеся губы, чтоб не пропустить момент, когда его глаза переполнятся слезами, и солёная дорожка нежно разрежет щёку...
Большой экран создаёт эффект присутствия, столько мелких деталей на сцене, похожей на арену для гладиаторских боёв, хотя на первый взгляд там пусто - только стулья, что-то вроде пюпитра, надписи на стене, чёрный квадрат на полу, лепестки роз, вода и кровь...
Как это правильно - никаких декораций, выспренных костюмов, отвлекающей музыки, лишь пара штрихов, намекающих на эпоху.
Гэттис, трогательный лысоватый Гэттис...конечно, они будут ржать, ища и находя в нём оттенки Майкрофта Холмса, а он не Майкрофт, он - Менений, человек, пытающийся с помощью иронии и шутовства соединить несоединяемое, примирить непримиряемое. Он старик, который умирает от отчаяния, стоя на коленях и прижимаясь щекой к руке названного сына, понимая, какая страшная пропасть легла между ними двумя, а между ними и смертью - уже никакого зазора.
Британские актёры играют непривычно. Интонационно английский совсем другой, монологи и диалоги в основном звучат беспристрастно, нет надрыва, нет привычной нам экспрессии, разве что Том рычит в особо напряжённые моменты.
Мимика тоже достаточно скупая, там в принципе вообще нет "театральщины" в привычном смысле слова. Откуда в воздухе берётся электричество , что за магия разливается в зале с первых секунд спектакля - необъяснимо...Создатели спектакля утверждают, что это магия театра, а я не знаю, я не люблю театр, я люблю Тома и Марка и обожаю Шекспира.
Журналистка, берущая в перерыве пьесы интервью у режиссёра, спрашивала - вы хотели бы, чтоб после спектакля зрители , даже в кинотеатрах, аплодировали стоя? Режиссёр ответила, что не смеет об этом просить, хотя зрители в театре поступают именно так.
Даже если бы она попросила, я бы не встала, и не аплодировала бы, у меня не было сил. Я умерла вместе с Кориоланом, вместе с Томом, вися вниз головой на цепи, поливая кровью сцену и лицо Авфидия. Больше всего мне хотелось зажмуриться и мгновенно оказаться дома, чтоб не видеть никого, ни одного человека, чтоб донести это ощущение прикосновения к чему-то великому, вечному, истинному, до этого бокала вина, растворить его в нём, будто капсулу с ядом, выпить и заплакать. Вот ты какой, катарсис.

и
"Кориолан" DONMAR. Сумбурные впечатления.
olga_endymion

Сейчас я скажу ересь. Если бы кто-нибудь после трансляции 8-го предложил еще один поход на "Ричарда" в обмен на мой "кориолановский" билет - махнулась бы не глядя. (Хорошо бы еще и ковер-самолет в аренду прилагался, что б с транспортом не мучиться.) Теперь повторю: это - ересь. Я понятия не имела, что на меня обрушиться. Ни один скриншот, ни одна гифка не передали ту мощь, ту пробивающую насквозь энергию, хлещущую с экрана. Разве что официальные фотографии, выложенные на сайте театра DONMAR. Ведь увидев их, я завелась на не хилые обороты. А потом прибавился "Ричард". Я все время их невольно сравнивала. Это нисколько не мешало. Скорее наоборот, помогало.
Смотрела в "Европе". Для меня это новый адрес на кино-театральной карте Москвы. Снова угадала наиудобнейшую для меня точку в зале. И со зрителями повезло. Парочка нездоровых смешков и оживляж не по делу - невеликая плата за тишину.
Низкий поклон за комментарии в трансляции. Они помогли настроиться на волну, авторы из абстракции превратились в живых людей. Рассказ о постановке, истории здания театра, перебиваемая кадрами хроники и гримирования главного героя, огромные глаза Тома во весь экран на пару секунд... Меня пустили за кулисы, щедро поделились секретами, презрев всякие там "приметы". Заодно этого времени хватило, что бы все опоздавшие к началу собрались. Уф-ф! И как абсолютная точка: последние слова Тома, жестко глядя в упор в камеру - "Мне не нравится то, что говорит мой герой". Прибило, хотя я никогда не смешиваю образы и их творцов. Но все равно стало не по себе. Так значит для тебя это еще одна "роль с забором", вот оно как... И не просто "с забором", а ты знаешь, что такое толпа, повинующаяся взмаху руки. И такое поклонение тебя страшит. (Не путать с "пугает".)
А далее...
С первого же мига: что это? создали машину времени или у старого Ю-За появился клон?! Пульсация электронной музыки. Преображение сцены с помощью минимальных средств. Захлестывающая эмоциональность. Крики до ободранного горла. Условные, но очень выразительные костюмы. Актеры, играющие по нескольку персонажей (чего не замечаешь). Театр в своем чистом, прекрасном виде.

История, которой не нужны помпезность и костюмы. Люди. Война. Подлость. Подозрительность. Передергивание и подтасовки. Любовь. Патетика. Восхищение. Слезы. Смерть.
Шекспир универсален.
И неисчерпаем. Он не скучный, забытый автор на пыльной полке. Не обязаловка из учебника, а живой, тревожный гений, современный любой эпохе.
Я это почувствовала очень ярко на "Ричарде II". И сверх ярко теперь. Соседка справа восторженно поделилась: "Вот сколько они ставят Шекспира! И какие все они разные! Какие они молодцы!" Человек не знал ни о театре DONMAR, ни об истории этого спектакля, ни об актерах, его играющего. Она просто пришла посмотреть Шекспира. Без заносчивости завзятого театрала, а с распахнутым, навстречу актерам, сердцем. Господи, как же повезло!

На крошечной сцене бушевала жизнь. Не Рим "в тогах и туниках", но Рим варварский, Рим воинов, Рим Муция Сцеволлы. Город-государство ведет бесчисленные войны с соседями. В почете доблесть и раны, полученные в яростных сражениях. Но Рим уже разделен на патрициев и плебс. Эта еще одна война, тайная, скрытая за фальшивыми улыбками, уступками и подачками, полная взаимной ненависти, порой прорывающаяся наружу. И есть герой, не желающий и не умеющий кривить душой.
Том. Том, милый Том. Что ты творишь?!! Сердце обосновалось в глотке и пошло вразнос. Глаза, пылающие в ужасающей, кровавой маске. Прямолинейность выдернутого из ножен меча. Сам дух Войны живет в этом гибком, ловком теле. Он в одиночку способен броситься на штурм и вырезать сотню. За ним идут, ему повинуются. Но только на войне. Дома царит Политика, а тут он неумеха. Кривая, издевательская улыбка Кая Марция, выклянчивающего у плебеев голоса для своего консульства - это что-то!
Народ Рима сочувствия не вызвал. А уж парочка его вождей-трибунов тем более! От этих ублюдков тошнило. От их лицемерия, подлости и трусости. А еще от торжества, когда Кориолан таки на них срывается и орет то, что думает. Ага! Попался! Тащи его казнить. Ах, незадача, приговор сменили на изгнание. И снова скука. Расслабленно сидим на солнышке, благосклонно принимаем подарки от "осчастливленных" граждан. Блеск! "Прохожий, ты чего? - Любуюсь."
На этом фоне кровь и копоть войны выглядит чистым и благородным делом.
В сцене штурма Кориол сердце мое запело. Режиссерскому решению браво! И браво двум жирнющим точкам - финалам обоих частей. Сначала изгнание: героя забрасывают под улюлюканье отбросами. Думаешь, куда ж сильнее. Затем финал спектакля. Смерть. И тут режиссер трансляции выбирает идеальный кадр с диагональю: мать и на ее фоне, прямо передо мной покачивается тело сына с перерезанным горлом. Женщина, стоящая на крепостной стене, смотрящая вдаль... Ты это видишь? Видишь, что сделали с твоим мальчиком? Ты вырастила воина, которого дома настолько боялись, что объявили изменником и изгнали. Он проклят. И он умер, когда в самую последнюю минуту отказался мстить неблагодарной родине.
В голове тут же мелькнул тенью финал "Ричарда". Ну там-то хоть дали вздохнуть! А здесь пыталась порвать на себе ворот. М-да... Бывает.
А еще здесь щедро плачут. Слезы в глазах актеров видела не раз. И всякий раз они были разными. Гордости, ярости, нежности, отчаяния, ненависти. И так и не смогла описать для себя самой слезы Кориолана в самом конце. Там слишком много всего и во столько слоев, что непременно собьюсь, взявшись за изложение.
И еще. Развязка закономерна. Она просто ускорилась решением предложить почетный мир. Здесь никаких фантазий "а что было бы, если бы...".
Я не зря мечтала посмотреть этот спектакль. Ожидания окупились сторицей. Восхитили все актеры и то, что Том не выглядел "прима-балериной на фоне". И эту постановку надо смотреть на большом экране.
tjorn: (вамп)
И нам это даже ничего не будет стоить.;-)))
Просто разместите , где сможете-сочтёте нужным, ссылку на сайт

http://lotien.ru/
Коллекционер сортовых комнатных цветов И.Ю.Шишкина. Стрептокарпусы и Глоксинии. г. Иркутск.




Всем -  спасибо!:-)

Оригинал взят у [livejournal.com profile] laragull в бен, это данила, ай нид хелп
моя любимая героиня из книжки "Немного зло и горько и любви" имеет реальный прототип - живет в Иркутске, девушка Инна, жж-юзер [livejournal.com profile] inna_sharfik

прототип реально круче героини, потому что умница, красавица и независимая женщина, которая живет с рассеянным склерозом, перемещается в кресле-коляске и при этом сама зарабатывает себе на жизнь разведением цветов.

то есть зарабатывала.

Семь лет у нее был сайт, хорошо посещаемый, оттуда шли заказы на рассаду, и дело процветало и кормило.
А потом случилось вот что - цитата из ее письма:

"В прошлом году мой хостинг, на котором я была лет 7, уничтожил поддомен, на котором был мой сайт, воще даже не предупредили, не извинились, переехала, с тех пор не могу выбраться, у меня посещаемость упала по счетчику яндекса с 270 чел в день до 6 чел в день, регистраторы не помогают, это задница, никак не могу новый сайт поднять в поисковиках, работы больше, а заказов... Про раскрутку всё читала, вложения нужны такие, что я стоко за всё время не заработала. Так что надо хоть что-то делать, пойду в соцсети постить свои альбомы"

Новый сайт, где бегонии, стрептокарпусы и глоксинии  вот http://lotien.ru и хорошо бы ссылками поднять его в поисковиках.
очень много красоты, даже я  - цветочно индифферентная - затрепетала

я ничего не понимаю в сео-продвижении, и не знаю сколько нужно ссылок, и с каких блогов они что-то весят,  а в каких нет.

если кто может помочь в продвижении ее сайта  перепостом этой записи через опцию "поделиться" - спасибо!

я закажу еще платных репостов в сообществе, конечно, но добровольная помощь и отзывчивость обитателей жж может больше,
я верю, и знаю.
tjorn: (кто здесь?)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] anton_platov в Балтийский Выездной семинар "Нордхейма" 2014
В этом году мы ведем не один Выездной семинар, а два.
Северный - как всегда, в августе на островах Белого моря,
и новый, Балтийский - на майские праздники под Кёнигсбергом.


Набор участников на оба семинара открыт!   :)))
Информацию по Балтийскому семинару можно найти на сайте "Нордхейма": http://nhs.sleipnir.ru/
А почитать о местах, где мы будем работать, можно, например, у меня: http://anton-platov.livejournal.com/63799.html
tjorn: (жизнь хороша)
В жанре "Ну, ведь МОГЕМ ЖЕ Ж!!!!":-)
Да, сразу: я в курсе, что это - "фасад", но... Олимпиада - это, всё ж таки, праздник. А когда вы приходите на праздник в некий дом и имеете перед собой роскошный стол, тут же начинать страстно-пристрастные выяснения "И почём икорка?!?!" и сколько часов в каких затейливых позах хозяйка сношалась с этим вот гусём-галантин... ну, как-то это pas comme il faut...можно и по лицу получить, знаете ли... этим самым галантином - от этой самой хозяйки.:-))))

Оригинал взят у [livejournal.com profile] fan_anapa в Про Сочи, Олимпиаду и настроение.
Привет всем! :)
Наконец мне удалось скрыться от всех собраться с мыслями, чтобы поделиться впечатлениями об увиденном в Сочи. Фото далеко не шедевр, потому как сделано в прямом смысле на ходу, но кое что рассмотреть можно.
Кому интересно - прошу в гости. :)

Как здорово, что все мы здесь!... )

И - отличный "допматериал", большое спасибо [livejournal.com profile] manu_f!:-)

Кому была нужна вся эта Олимпиада?
ЮРИЙ САПРЫКИН, СВЕТЛАНА РЕЙТЕР, ИЛЬЯ КРАСИЛЬЩИК, АЛЕКСАНДР БАУНОВ, ГЕЗИНЕ ДОРНБЛЮТ И МИХАИЛ РАТГАУЗ ПОГОВОРИЛИ О ТОМ, ЧТО ЭТО БЫЛО
tjorn: (Солнце ванов)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] liber_tin в Солнце
Полдень. XXII век.

The Sun by HeartOfQueen on deviantART
tjorn: (Лето)
Хотя - нет, конечно, просто он действительно "стоит упоминания".
Ну, и... и вот ещё один чудный британский парень с "внезапным взлётом к славе", которому припоминают его элитное образование тогда, когда хочется за что-то лягнуть, а по делу-то - не за что...:-)

Оригинал взят у [livejournal.com profile] gingerra в Том Хиддлстон: "Я просто недостаточно крутой…"
"Кориолан" - рецензия Майкла Биллингтона ("The Guardian"):
Динамичная, остроумная и интеллектуальная постановка, в которой Том Хиддлстон превосходно играет Кориолана. Постановка, заставляющая вас со вниманием отнестись к подобным шекспировским деталям - определённо хорошая постановка, и стоит того, чтобы посмотреть её трансляцию.
перевод
оригинал

Tom Hiddleston interview:"I’m just not cool enough..."
о фанатах:
У некоторых людей возникают навязчивые идеи, и они приписывают мне ответственность за то, что происходит в их жизни. Так и хочется им сказать: «Огромное вам спасибо за эти прекрасные слова, но я ничего такого не сделал». Я в каком-то смысле пытаюсь привести их в чувство разговорами. Но такова природа навязчивых идей. Я знаю немало актеров, которым приходилось иметь с ними дело.

Я вернулся после «Мстителей» и с тех пор живу здесь. Это мой дом. Но да, в Лондоне бывают проблемы. Я не хочу показаться заносчивым ублюдком, но иногда просто не хочется останавливаться и фотографироваться с кем-то. Очень странно знать, что тебя постят на Фейсбуке.


о жизни
Делай свою работу, получай от нее удовольствие, воспринимай ее всерьез, не воспринимай всерьез себя и не высовывайся! Никому не нужно знать ничего больше и, в каком-то смысле, они и не хотят больше ничего знать.

о фильме Джармуша "Выживут только любовники"
Настоящая любовь – вещь странная и переменчивая, но при этом постоянная. Эти герои – древние существа. Они живут долго, видели, как все растет и умирает. Ты продолжаешь разговоры, которые могли длится годами, даже веками. Мне это нравится.
перевод
оригинал
tjorn: (кто здесь?)
"Тот, кто ЭТО ВСЁ придумал..."



Библиотека работ Крэга.
И - большая статья о том самом "Гамлете" Крэга-Станиславского.
И как-то сразу вспоминается вчерашнее интервью Спивака... величайший режиссёр "20-го и 21-го века" - актёр, достигший к 24 годам той степени ... интериоризации актёрства, когда оно уже не воспринимается, как ИСКУССТВО... ну, правда же, не ждёте же вы от дельфина восторгов по поводу его, дельфина, высочайшего умения плавать?!..
tjorn: (кто здесь?)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] bamssi в Бытие есть. Оно не может не есть
Момент приспел. Для начала оговорка по Фрейду: убедительная просьба, в случае моей нескорой кончины, господам Эко, Ницше, Лиатару и Бодрийяр, а также Ортега-и-Гассету с Бартом ко мне с вопросами по этому тексту не обращаться. Я с вами не разговариваю со времен госа по философии и эстетике. Понаписали, понимаешь, всякого, а народ теперь шарахается, как от чумного. Господа, этот текст призван свести термин «постмодернизм» к здоровому восприятию. Полному и частичному освобождению от громоздких терминов и зубодробительных тезисов. Философия постмодернизма (да простит меня Гегель) требует не только опыта, но и эксперимента в постижении основ. Надеюсь запала, Грига и чая мне хватит, чтобы свести всё к простым примерам.



Read more... )
tjorn: (хи хи)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] nel6 в Начнем, пожалуй, с самого спорного в коллективном бессознательном: Пятая Власть.
Я искренне хотела написать об актере и в одном посте обсудить все. Но оказалось, что, если вообще писать, то о фильмах в целом. Были б у него все фильмы как Стартрек... то я бы не писала вообще, конечно. Но Стартрек стоит в его фильмографии гордым особняком, а об остальном надо писать серьезно. Поэтому получится что-то типа Камберсерии постов. Все-таки очень удобная фамилия. Да, аватарка как бы символизирует мое отношение к тому факту, что я в рамках запланированной "небольшой рецензии" умудрилась накатать шесть вордовских страниц. Аффтар цветет и плодородит.

Что вы выбираете, свободу или безопасность?
Этот вопрос когда-то в рамках свободной дискуссии классу задал один преподаватель у нас в универе. Чисто гипотетический выбор, конечно. Ответ был показателным: класс разделился на коренных немцев и нас, всяческих эмигрантов из стран разной степени третьемирности. Мы все дружно сказали "свобода". Все немцы дружно сказали "безопасность". Если вы после просмотра Пятой Власти задались вопросом, зачем же херр Берг прям ТАК, вот вам ответ.

Я не смотрела Пятую Власть, когда она вышла, таким образом тоже внеся лепту в провал фильма в прокате. Я помню свою мотивацию: фильм о Джулиане Ассанже не заполитизированным быть не может. Причем мне было все равно, на чью стороны этот фильм мог бы встать - в данном случае меня не устроил бы никакой вид однобокости. Слишком уж быстро его сняли, слишком поспешно. Слишком уж громко у нем говорили еще до, собственно, съемок. Слишком уж рьяно плевался сам Ассанж, насколько позволяли ему стены Эквадорской амбассады. Все слишком. Я не хожу на такие фильмы.
Сейчас, когда прошло всего несколько лет после вспышки Викиликс, мы еще не можем в полной мере охватить и осознать то, что произошло. После каждой революции случается откат - это закон. Ни во время революции, ни во время отката понять масштабы происходящего невозможно. Время после отката - вот, когда делаются выводы. Порой нужно несколько поколений, чтобы посмотреть со стороны, чтобы оценить объективно, чтобы вынести исторический вердикт. Фильм? Да вы с ума сошли.
У меня очень двоякое отношение к Ассанжу и к тому прорыву, что он совершил. Я считаю этот прорыв гораздо более важным, чем частные вопросы вроде войны в Ираке. Это все важно, но это - частные вопросы. Вопрос Ассанжа - шире. Он не ограничен территориями, правительствами, институтами, кругом лиц, менталитетом, режимами. Это глобальный, общечеловеческий вопрос. Они назвали это вопросом пятой власти. Возможно, пускай будет вопрос пятой власти. Вопрос мира, в котором нет понятия... нет, даже не секретности. Иллюзии секретности.
Мы все знаем, что нам лгут, что от нас скрывают. Правительство, банки, финансисты, чиновники. Если кто-то этого не знает, он дурак, а дуракам, как известно, даже насильно глаза не раскроешь. Мы все знаем, что коррупция существует за всеми закрытыми дверями. Мы все знаем, что на войне ничто никогда не бывает так чисто и гладко, как нас пытаются убедить в новостях. И мы так же знаем, что правда лежит где-то между репортажем Первого Канала и репортажем Евроньюз, а то и вовсе вне. Прорыв Ассанжа не в том, что он открыл всему миру великую тайну "господа, нас, оказывается, обманывают!". Он в том, что наше знание "меня обманывают" стало публичным.
Знание - это не только свобода, не только власть, это еще и ответственность. Ответственность за свои решения, как решения знающего человека. Однако иллюзия секрестности - абстрактность знания "нам все лгут" - дает возможность всем сделать вид, что они ничего не знают. Не на что реагировать, нечего бояться. И можно спокойно продолжать покупать молоко марки Х. Однако в тот момент, когда на Викиликс появляются документы, вскрывающие коррумпированные схемы исландского банка, из-за воровства которого полетела экономика Исландии, и счета в котором имеет фирма Х, я - покупатель молока марки Х - начинаю нести ответственность. Не потому, что Я знаю. А потому, что ВСЕ знают, что я знаю.
Есть такая расхожая фраза,  выпущенная в мир, кажется, Томасом Манном, everything is politics. Даже ваше решение слить за собой унитаз или не слить - политическое решение, как и каждая не только слитая, но и выпитая вами капля воды имеет за собой целую систему водоснабжения, зависящую от конкретной политики конкретных лиц, которые спонсируются другими конкретными лицами на конкретные деньги с конкретных счетов, пополняющихся засчет конкретных кампаний и компаний, которые в свою очередь... и так далее. Любое ваше движение, любое решение, как активное, так и пассивное - уже политика. Но мы не думаем об этом, когда покупаем молоко марки Х, потому что мы не думаем о конкретике. Абстрактное знание "мне все врут" безобидно, как слепой котенок. Даже если оно заставит вас бойкотировать выборы или голосовать против всех - оно безобидно. Опасно знание конкретное. И когда все знают, что мой евро, отданный за молоко марки Х, пойдет на финансирование коррупционной системы, из-за которой рухнула экономика Исландии, я начинаю нести ответственность за Исландию. Надуманно? Притянуто за уши? Кого волнует один мой евро? Какую роль он играет в общем потоке? Да, именно это мы говорим себе каждый день, когда едим в Макдональдсе. Один я ничего не решаю. Но в том и дело: не я одна покупаю молоко марки Х. Не я одна ставлю крестик напротив определенной фамилии кандидата в президенты, который потом закроет глаза на бесчинства своих солдат в Афгане, "выполняющих протокол". И пролитая кровь в итоге - на моих руках. (Нет, я не гражданка Америки. Просто в данном случае обличительно-конкретное местоимение "ты" в качестве абстракции несколько грубовато.) Everything is politics, и все об этом знают, знают конкретно, в лицах, с явками и паролями, просто потому, что один слил, другой опубликовал. Простейшая схема, иллюзия защиты сливающего, маска, один пассионарий, пара помощников, один сайт, двадцать зеркал, три сервера, пара сотен фиктивных имейлов, и фундаментальный вопрос "что вы выбираете, свободу или безопасность". Трагедия в том, что демократия - это баланс между свободой и безопасностью, который никогда не может быть достигнут. Мы, наследники репрессивных режимов, мгновенно ответившие "свобода", осознаем ли мы ее последствия? Немцы, ответившие "безопасность", осознают ли они ее цену?
Конечно, прямо совсем хвататься за голову рано. Эквадорская амбассада, шведские дамы, раскладушка для Сноудена, кучка статей, много шуму, ожесточение цензуры - вот и все, что осталось от пассионарного прорыва. Пока что. Пока что можно особо не переживать. Много у вас знакомых, которые хоть раз читали документы, опубликованные на Викиликс? Много у вас знакомых, кто свое мнение об Ассанже базирует не на медийном освещении, а на прямой оценке материалов на его сайте? Вот и у меня никого (френдов, правда, не спрашивала). Проблема не в том, что люди не любят думать: тот факт, что они не любят думать, не значит, что они не думают вовсе. Порой даже кажется, лучше б думали меньше. И не в том, что люди не любят задавать вопросы: тот факт, что они не любят задавать вопросы, не значит, что они их не задают. Порой даже кажется, лучше б задавали поменьше. Проблема в том, что люди не хотят принимать решения и брать ответственность на себя. Люди не хотят думать о том, молоко какой марки лучше купить с точки зрения коррупции в исландском банке, да и кто знает, что происходит на деньги, которые мы может отдать за молоко марок А, В или С. Как я сказала, выводы делают не во время революции, и не сразу после нее. Однако возможно (и судя по сотрясающим прессу один за другим скандалам по поводу массовых прослушиваний, утечки личных данных и прочая и прочая, вполне даже вероятно) этот один человек со странным цветом волос открыл дверь в новую эпоху. И эта эпоха имеет равные шансы оказаться как эпохой улучшенной демократии и контроля над структурами, так и эпохой массового террора, нарушений всех базовых прав человека и полного отсутствия безопасности - ведь секретная информация в общем доступе доходит, естественно, и до террористов, и до моральных уродов, и до гораздо более страшных людей и организаций, чем террористы и моральные уроды вместе взятые. Более того, эта дверь дает в том числе и тем самым организациям и правительствам новые способы манипуляции и запугивания людей. Кот выпущен из мешка, но белый этот кот или черный - еще совершенно непонятно. Понятно только одно: несмотря на отсутствие у меня знакомых, которые хоть раз залезли бы на сайт Ассанжа, этого кота загнать обратно в мешок уже не получится. Не в век высоких технологий и информации, витающей в воздухе.
Я? Я лазила, да. И читала. Очень немногое, конечно. Но именно поэтому у меня такое двойственное отношение к Ассанжу. Одна часть меня, вопившая про "свободу" в ответ на вопрос, солидарна с ним в том, что пришло время массовой чистки везде и во всем. Вторая часть меня, задумавшаяся над ответом немцев в моем классе, видит всю опасность подобного метода слива неотредактированной информации. А третья часть меня понимает, что любая редакция уничтожает сам смысл подобного слива: информация становится властью только когда она конкретна. Четвертая же осознает и то, что Большим Братом может быть не только правительство, но и сам Ассанж и иже с ним, потому что доступность любой информации - это опасность и для меня лично в том числе. Вот она - дилемма.
В этом журнале стало преступно часто встречаться слово "постмодернизм". Так вот я вам скажу, что Ассанж - не человек, сидящий сейчас за стенами амбассады, а Ассанж как идея, как явление, как десятки тех, кто придут ему на смену, - вот это и есть тот самый постмодернизм. Окружающий нас со всех сторон каждый день без нашего на то желания и даже осознания. Мы сами должны думать, принимать решения, задавать вопросы и искать на них ответы среди тонн информации. Можно сделать вид, что этого не существует, это тоже решение. Можно продолжать верить любимой газете, которая все разложит по полочкам. Ну, подумаешь, она представляет интересы какой-нибудь партии, ну и что. Можно, пока еще можно. Но с каждым новым скандалом все сложнее.

А вот теперь про фильм. Дальше будут спойлеры, но не сюжетные - сюжет всем известен и сидит в амбассаде.
Поговаривают, поговаривают, что режиссер как-то признался, что фильм был политзаказом против Ассанжа. Типа на это ему дали деньги. Ну, на это так на это. Мы все знаем, как надо отвечать на вопрос "что хотел сказать автор". Однако про другое я могу сказать с большой внутренней уверенностью - почему фильм провалился. По той же причине, по которой люди не ходят на Викиликс. Вся эта история, растянувшаяся на несколько лет, мутна и мало понятна. Никто не скажет вам правду, никто не возьмет за руку и не проведет по лабиринту, показывая где плохие, а где хорошие. Если фильм был политзаказом, он должен был сделать именно это: взять зрителя за руку и носом ткнуть во все злодеяния Ассанжа и последствия его действий, да как следует приукрасить их, чтоб сомнений не осталось - вот оно, Зло нашего времени. Можно было ли так снять? Разумеется. Более того, фильм бы стал куда успешнее. Нет, конечно, куча народу его обплевала бы. Однако другая куча приняла бы его на ура. Можно было, конечно, не согласиться на политзаказ и снять другое кино, в котором проклинались бы чиновники, а Ассанж восхвалялся бы - вот он, Герой нашего времени. Нет, конечно, Джулиан Ассанж - реальный - из своей комнаты в амбассаде проклял бы и такой фильм, у него в принципе выбора нет, художественный фильм про него противоречит самой сути его как символа, в независимости от того, понравился бы такой фильм Джулиану Ассанжу как человеку. Однако такой фильм с радостью приняла бы другая куча народу, и он наверняка тоже был бы куда успешнее. Режиссер и его команда не сделали ни того, ни другого. Они не просто сняли кино о постмоденизме - они снали постмодернистское кино. В нем нет мнения режиссера или сценаристов о Джулиане Ассанже и Викиликс. Зрителю не дали ни одного ответа. Более того, задали вопросы, которые зритель, возможно, не успел задать себе сам. Они дали повествование глазами нескольких персонажей, но ни одну из этих точек зрения не сделали точкой зрения всего фильма. И зритель, и так запутавшийся в происходящем, вышел из кино, позвонил друзьям и сказал не ходить на такую невнятную муть.
Вот у нас есть Дэниель. Хороший парень Дэниель, который искренне хочет бороться за правое дело. Он восхищен и заинтригован Ассанжем, и ему кажется, будто вдвоем они смогут изменить мир. Он придумывает себе свой идеал Викиликс. Эдакая платформа справедливости, на которой путем публикации информации будут надирать задницы всяким мерзким и противным тиранам, однако при этом не пострадает ни одна муха. Немец. Немец до мозга костей: мы боремся за свободу только в рамках полной безопасности. Sicherheit - основа основ. Он верит в идеалы демократии. Он верит в добро и хороших людей. Он готов приносить в жертву свое время и личную жизнь, но в принципе не готов признать того, что любой вызов системе требует гораздо больших жертв, и не только от тебя лично. Он искренне думает, что Ассанж ему большой друг, и искренне обижается и расстраивается, когда тот в чате назвает его шизофреником. И он искренне верит в то, что совершает благое дело, удаляя платформу за спиной у ее создателя, пока тот выступает с речью по ящику. Как и в то, что такого кота, как Викиликс, можно загнать обратно в мешок, просто удалив платформу. Другими словами, Дэниель - трусливый дурак. Но с чистой совестью, со слезами на глазах и с уверенностью в своей правоте. В конце концов, он ведь борется за свой идеал Викиликс, правильно? Вон, даже Викиликс-тату себе сделал. Забыл только, что саму Викиликс сделал совсем не он. У него есть своя правда, и его можно понять. Встать на его сторону? Противно.
Или Ник, редактор Гардиана. У него тоже есть свои идеалы и принципы. Он борется за честную журналистику, он не боится бросать вызов сильным мира сего. Его героями являются первопроходцы Хансарда, которых повесили в свое время за публикацию речей в английском парламенте. Он первым произносит словосочетание "пятая власть" и вдохновенно вещает про то, что Дэниель и Джулиан открыли новую страницу в истории. Он старается помочь Викиликс занять достойное место среди новостных организаций и предлагает честную сделку. А когда Ассанж нарушает условия этой сделки, все же не отредактировав документы, Ник честно бледнеет и замечает, черт возьми, это монстр, и мы посадили его на пьедестал.  Есть у него своя правда? Есть. Только за ним стоят сотни работников Гардиана, конкретная политпартия, конкретная агенда, награды, имя, репутация, и все это терять он не собирается, он что, дурак? Он тоже борется за свои идеалы. Поддерживать его? Надоело.
Есть Сара, барышня из американского правительства. Милейшая женщина: два высших, пять дипломатических постов, 14 лет за границей. Она искренне беспокоится за жизнь своего источника и друга в Триполи. Она честно заявляет, знаете, если вам не нравятся уродливые картинки, не развязывайте уродливые войны. Она борется за безопасность честных американцев и их союзников, пытается защитить их данные. Самый страшный ее грех - обозвать президента Туркменистана дураком. Да господи, кто не называл президента Туркменистана дураком, я вас умоляю. Для нее Ассанж - зло похлеще терроризма. И это тоже правда, ее правда. У нее тоже есть свои идеалы, и она тоже борется за них как умеет. Выполняет свой долг, работает без перерывов на благо нации не покладая рук. И что, разве она не права, что на войне никогда не бывает все бело и пушисто? Права. Поддерживать ее? Недемократично.

Ну и, собственно, сам Ассанж. С ним, правда, все сложнее. Если остальные герои двухмерны, то он - четырехмерен. Я не зря назвала эту серию постов Камберсерией, конечно. Хвалебную оду лично Камбербэтчу я напишу потом, когда расскажу о нескольких ролях, чтоб было понятнее, пока скажу только то, что мне стало понятно где-то роли после пятой: он, определенно, является событием в кинематографе из-за феноменального мастерства перевоплощения и имитации. Поэтому в Пятой Власти нет Бенедикта Камбербэтча и нет его мнения о реальном Джулиане Ассанже. В фильме есть только Джулиан Ассанж в условиях данного фильма и данного сценария. Этот Ассанж не похож ни на актера, ни на другие роли этого актера, и если вообще на кого и похож, то только на реального прототипа, от чего знакомые этого прототипа периодически нервно крестились. Естественно, это альтернативный Ассанж. И этот Ассанж четырехмерен. Мы видим его в десятках проявлений. Слегка звезданутый айтишник с графикой из восьмидесятых, глупыми танцами и дурацкими привычками типа спереть чужой пиджак, открыть бутылку пива зубами или вытереть пальцы о брюки. Гениальный хакер, когда-то взломавший НАСА от нечего делать, с легкостью создающий платформу Викиликс. Борец за правду, готовый идти до конца, не скрывая своего лица и жертвуя личной жизнью и общением с сыном. Вспыльчивый эгоцентрик, готовый порвать с каждым из помощников и друзей за малейший намек на сомнение, которое он мгновенно расценивает как предательство. Эгоистичный манипулятор, с хитрым прищуром доводящий туповатого Дэниеля до истерики каждые пять минут. Невротик, доведенный практически до паранойи и шарахающийся от собственной тени. Он заикается на пресс-конференциях и презентациях, а потом берет себя в руки и вызывает овации. Он благодарит милую старушку из зрительного зала от всего сердца, а через пять минут хамит родителям Дэниеля. Он считает, что разбирается в людях, и поражается тому, что можно столько времени общаться с человеком и не замечать его настоящей сущности. У него трясутся руки и краснеет нос, когда он узнает о гибели своих друзей в Африке или смотрит видео из Ирака, но при этом он публикует материалы, наплевав на ту опасность, которой подвергает жизни множества людей. И так далее, и тому подобное, в том же парадоксальном духе. И все это вместе тонко и аккуратно сплетено в один совершенно цельный и категорически неоднозначный образ, намеченный взглядами, мимолетными жестами, еле уловимой мимикой, четко выверенными и в то же время совершенно свободными движениями в каждом кадре. Ему искренне симпатизируешь в одной сцене, а уже через минуту терпеть его не можешь. А потом снова симпатизируешь. И так по кругу. Есть ли у него своя правда? Разумеется. Стоит ли его поддерживать? Нужно как минимум сто раз подумать. Потому что одно можно сказать точно: безопасностью тут и не пахнет, а за свои идеалы он вполне может пройти по трупам. Пусть и в фигуральном смысле. А это всегда опасно. Я не знаю, насколько это было прописано в сценарии, особенно если история про политзаказ - правда. Но если это правда, им не стоило приглашать на эту роль Камбербэтча. Не, я понимаю, найти человека, который согласится сейчас сыграть Ассанжа, мягко говоря, непросто. Однако не стоило. Потому что созданный им образ слишком амбивалентен, слишком харизматичен, слишком магнитичен, чтобы стать Злом нашего времени. Впрочем, чтобы стать Героем нашего времени он тоже слишком. Он гораздо больше и интереснее этого: он просто крайне незаурядный человек. Могу ли я поверить, что такой человек, или похожий, мог открыть дверь в новую эпоху? Без сомнений.
И все же этот фильм не об Ассанже. Он даже не о Викиликс. В конце они сделали гениальный ход конем, дав слово альтернативному Ассанжу в посольстве. Глядя в камеру, он, после постмодернистской речи про правду и пренибрежительных отмашек от самого фильма со словами "все ложь", серьезно, с нажимом говорит: "все дело в вас, только в вас". Потом, правда, хитро улыбается и добавляет: "ну, и совсем немного во мне". Пускай, но разве что совсем немного.

Прямо подмывает продолжить постмодернисткую традицию и дать вам самим решить, понравился мне фильм или нет, но не буду. Да, понравился. Два раза просмотрен на одном дыхании, будет просмотрен еще не раз. Я понимаю, почему он провалился. Я понимаю, почему его ругают. По всем тем причинам, по которым мне он так нравится. Так всегда получается, че уж тут. Может ли он не понравится? Да. Надо ли его смотреть? В обязательном порядке.
tjorn: (петергоф)
Огромное спасибо за него [livejournal.com profile] bukvoedina и [livejournal.com profile] tec_tecky !
На англицком, но в гуглопереводе всё вполне читаемо. :-)

Pasternak refuses to accept any claim for the primacy of ideological systems. Avoiding any quest for the "essence" of modern terror, he prefers to observe its impact upon the lives of modest and de­cent people. Again and again he returns to what might be called the "organic" nature of experience, those autonomous human rhythms which, in his view, can alone provide a true basis for freedom. The Tolstoyan narrative structure takes on a new and dynamic character, embodying his belief that everything fund­amental in life remains inviolate, beyond the grasp of ideology or the state.
I do not mean to suggest that Paster­nak permits a facile spirituality to blind him to the power of circumstances. He knows how easy it is to debase and kill a man, how often and needlessly it has been done; some of his most poignant chapters register the sufferings of the Russian people during the past forty years. Yet he is driven by an almost instinctive need to cling to other possibilities, and he writes about ordin­ary experience with such affection and steadfastness that, even under the blows of accumulating historical crises, it takes on a halo of sanctity. Not the fanati­cism of the will, but existence as rooted in the natural world, seems to him the crux of things.
Boris Pasternak Lived In The Wrong Century

Irving Howe on the tragedy of our twentieth-century Tolstoy

by Irving Howe | February 10, 2014

Of Freedom and Contemplation
Irving Howe
September 8, 1958

Boris Pasternak was born 124 years ago on this day. In honor of his birthday, here is Irving Howe's appraisal of the unique genius of Pasternak's best-known work, Doctor Zhivago.

Doctor Zhivago, the novel which climaxes the career of the Russian poet Boris Pasternak, is a major work of fiction; but it is also—and for the moment, perhaps more important—a historic utterance. It is an act of testimony as crucial to our moral and intellectual life as the Hungarian revo­lution to our political life. It asks for, and deserves, the kind of response in which one's sense of the purely "liter­ary" becomes absorbed in a total atten­tion to the voice of the writer.

The book comes to us in extraordinary circumstances. A great Russian poet who maintains silence through years of terror and somehow, for reasons no one quite understands, survives the purges that destroy his most gifted colleagues; a manuscript sent by him to an Italian Communist publisher who decides to issue it despite strong pressures from his comrades; the dictatorship mean­while refusing to permit this book, surely the most distinguished Russian novel of our time, to appear in print—all this comprises the very stuff of his­tory, a reenactment of those rhythms of brutality and resistance which form the substance of the novel itself.

Doctor Zhivago opens in the first years of the century, spans the revo­lution, civil war and terror of the thirties, and ends with an epilogue in the mid-1940s. On a level far deeper than politics and with a strength and purity that must remove all doubts, it persuades us that the yearning for free­dom remains indestructible. Quietly and resolutely Pasternak speaks for the sanctity of human life, turning to those "eternal questions" which made the 19th Century Russian novel so magnificent and besides which the formulas of Russia's current masters seem so trivial.

The European novel has traditionally depended on some implicit norm of "the human." In our time, however, this norm has become so imperiled that the novel has had to assume the burdens of prophecy and jeremiad, raising an apocalyptic voice against the false apoca­lypse of total politics. Some of the most serious Western writers have turned impatiently from the task of represent­ing familiar experience and have tried, instead, to make the novel carry an un­precedented amount of speculative and philosophical weight. Sacrificing part of the traditional richness of the Euro­pean novel, they have kept searching for new, synoptic structures that would permit them to dramatize the modern split between historical event and per­sonal existence. As a result, their work has occasionally thinned out into para­bles concerning the nature and possi­bility of freedom.

But where certain Western novelists have wrenched their narrative structures in order to reach some "essence" of modern terror, Pasternak has adopted a quite different strategy. With apparent awareness of the symbolic meaning of his choice, he has turned back to the old-fashioned leisurely Tolstoyan novel. His aim is not to mimic its external amplitude, as do most Soviet writers, but to recapture its spirit of freedom and then bring this spirit to bear upon contemporary Russian life. Given the atmosphere in which Pasternak must live and work, this kind of a return to the Tolstoyan novel comes to seem a profoundly liberating act.

Pasternak refuses to accept any claim for the primacy of ideological systems. Avoiding any quest for the "essence" of modern terror, he prefers to observe its impact upon the lives of modest and de­cent people. Again and again he returns to what might be called the "organic" nature of experience, those autonomous human rhythms which, in his view, can alone provide a true basis for freedom. The Tolstoyan narrative structure takes on a new and dynamic character, embodying his belief that everything fund­amental in life remains inviolate, beyond the grasp of ideology or the state.

I do not mean to suggest that Paster­nak permits a facile spirituality to blind him to the power of circumstances. He knows how easy it is to debase and kill a man, how often and needlessly it has been done; some of his most poignant chapters register the sufferings of the Russian people during the past forty years. Yet he is driven by an almost instinctive need to cling to other possibilities, and he writes about ordin­ary experience with such affection and steadfastness that, even under the blows of accumulating historical crises, it takes on a halo of sanctity. Not the fanati­cism of the will, but existence as rooted in the natural world, seems to him the crux of things.

Yuri Zhivago, the central figure of the novel and in some ways Pasternak's alter ego, comes to this realization while still a young man. As he is driven from the battlefields of the First World War to revolutionary Moscow to partisan fighting in Siberia, and then back again to Moscow, Zhivago tries to keep hold of a few realities: nature, art, the life of contemplation. No matter how des­perate the moment may be, he feels that the preservation of his inner identity is still possible if he can watch a cow grazing in the fields, read Pushkin's poems and speak freely to himself in the journal he intermittently keeps.

It is this effort to preserve the per­sonal basis of reality which forms the main stress of Zhivago's experience—an effort always secured in a radiantly intense feeling for nature. One of the loveliest episodes in the novel occurs when Zhivago and his family, to avoid starvation during the civil war, decide to leave Moscow. They take a long journey eastward, and at one point their train becomes stalled in drifts of snow. For three days the passengers work in the open, helping to clear the tracks. A light of joy comes over them, a feel­ing of gratification for this gift: "The days were clear and frosty, and the shifts were short because there were not enough shovels. It was sheer pleasure."

Somewhat earlier in the book Zhivago reflects upon his life while traveling homeward from the First World War:

The novel begins with a series of clipped vignettes of pre-revolutionary Russia, apparently meant to suggest a Tolstoyan breadth and luxuriousness of treatment. A few of these vignettes seem hurried and schematic in effect, but many of them are brilliantly evocative, quick and sharp glimpses of another Russia.

But which Russia: the Russia of the Czars or of War and Peace? The country Pasternak remembers from his youth or the marvelous landscape of Tolstoy's imagination? The alternative, of course, is a false one, and I raise it merely to indicate the presence of a real problem. For in the mind of a writer like Pasternak, historical reality and literary herit­age must by now be inseparable: the old Russia is the Russia both of the Czars and of Tolstoy. And as he recreates it stroke by stroke, Pasternak seems intent upon suggesting that no matter what attitude one takes toward the past, it cannot be understood in terms of imposed political cliches.

He is, in any case, rigorously objective in his treatment. He portrays both a vibrant Christmas party among the lib­eral intelligentsia and a bitter strike among railroad workers; he focuses upon moments of free discussion and spontaneous talk such as would make some contemporary Russian readers feel envious and then upon moments of gross inhumanity that would make them think it pointless even to consider turning back the wheel of history. Pas­ternak accepts the unavoidability, per­haps even the legitimacy of the revo­lution, and he evokes the past not to indulge in nostalgia but to insist upon the continuity of human life.

Once, however, the narrative reaches the Bolshevik revolution, the Tolstoyan richness and complexity promised at the beginning are not fully realized. Partly this is due to Pasternak's inex­perience as a novelist: he burdens him­self with more preparations than he needs and throughout the book one is aware of occasional brave efforts to tie loose ends together.

But mainly the trouble is due to a crucial difference between Tolstoy's and Pasternak's situations. Soaring to an incomparable zest and vitality, Tolstoy could break past the social limits of his world—a world neither wholly free nor, like Pasternak's, wholly unfree—and communicate the sheer delight of con­sciousness. Pasternak also desires joy as a token of man's gratitude for ex­istence; his characters reach for it eager­ly and pathetically; but the Russia of his novel is too grey, too grim for a prolonged release of the Tolstoyan ethos. As a writer of the highest in­telligence, Pasternak must have known this; and it is at least possible he also realized that the very difficulties he would encounter in adapting the Tols­toyan novel to contemporary Russia would help reveal both the direction of his yearning and the constrictions of reality.

It is Pasternak's capacity for holding in balance these two elements—the direction of his yearning and the con­strictions of reality—that accounts for the poise and strength of the novel. Like most great Russian writers, he has the gift for making ideas seem a natural part of human experience, though what matters in this novel is not a Dostoev­skian clash of ideology and dialectic but Zhivago’s sustained effort, amount­ing to a kind of heroism, to preserve his capacity for the life of contem­plation.

Zhivago’s ideas, it seems fair to assume, are in large measure Pasternak's, and as they emerge in the book, subtly modulated by the movement of portrayed events, it becomes clear that the central point of view can be described as a kind of Primitive Christianity, profoundly heterodox and utterly alien to all dogmas and institutions. I would agree with the remark of Mr. Max Hay­ward, Pasternak's English translator, that Zhivago's Christianity "would be acceptable to many agnostics." Accept­able not merely because of its ethical purity but because it demands to be understood as a historically-determined response to the airless world of Soviet conformity. In such a world the idea of Christ—even more so, the image of Christ facing his death alone—must take on implications quite different from those it usually has in the West. Zhivago's uncle, his intellectual guide, suggests these in an early passage:

Together with this version of Christianity, Zhivago soon develops a per­sonal attitude toward Marxism—an atti­tude, I should say, much more complex than is likely to be noted by American reviewers seeking points for the Cold War. Zhivago cannot help but honor the early Bolsheviks, if only because they did give themselves to "the idea of life as sacrifice." His enthusiasm for the revolution dies quickly, but even then he does not condemn it. He is more severe: he judges it.

Unavoidably Zhivago also absorbs some elements of the Marxist political outlook, though he never accepts its claims for the primacy of politics. In­deed, his rejection of Marxism is not es­sentially a political one. He rejects it because he comes to despise the arro­gance of the totalitarian "vanguard," its manipulative view of man, in short, its contempt for the second "basic ideal of modern man . . . the ideal of free per­sonality":

Still more withering is Zhivago's judg­ment of the Soviet intelligentsia:

Such statements are plain enough, and their significance can hardly be lost upon the powers in Moscow; but it must quickly be added that in the context of the novel they are much less abrupt and declamatory than they seem in isolation. Pasternak is so sensitive toward his own characters, so free from any intention to flourish ideologies, that the novel is never in danger of becoming a mere tract. The spectacle of Zhivago trying to reflect upon the catastrophe of his time is always more interesting than the sub­stance of his reflections. His ideas are neither original nor beyond dispute, but as he experiences them and struggles to articulate them, they take on an enormous dignity and power. If ever a man may be said to have earned his ideas, it is Yurii Zhivago.

Zhivago's opinions reflect the direc­tion of Pasternak's yearning, the long-suppressed bias of his mind; but there is, in the novel itself, more than enough counter-weight of objective presentation. Pasternak is extremely skillful at making us aware of vast historical forces rum­bling behind the lives of his central fig­ures. The Bolshevik revolution is never pictured frontally, but a series of inci­dents, some of them no more than a page or two in length, keep the sense of catas­trophe and upheaval constantly before us—Zhivago fumbling to light an old stove during an icy Moscow winter while in the nearby streets men are shooting at each other, a callow young Menshevik "heartening" Russian troops with demo­cratic rhetoric and meeting an ungainly death as his reward, a veteran Social Revolutionary pouring bile over the Communist leaders, a partisan com­mander in Siberia fighting desperately against the White armies. And as Zhiva­go finds himself caught up by social cur­rents too strong for any man to resist, we remember once again Tolstoy's con­cern with the relationship between his­torical event and personal life.

Once Pasternak reaches the revolu­tionary period, the novel becomes a kind of spiritual biography, still rich in social references but primarily the record of a mind struggling for survival. What now matters most is the personal fate of Zhivago and his relationships with two other characters, Lara, the woman who is to be the love of his life, and Strelni­kov, a partisan leader who exemplifies all of the ruthless revolutionary will that Zhivago lacks.

Zhivago himself may be seen as rep­resentative of those Russian intellectuals who accepted the revolution but were never absorbed into the Communist apparatus. That he is both a skillful doctor and a sensitive poet strengthens one's impression that Pasternak means him to be something more than an individual figure. He speaks for those writers, art­ists and scientists who have been con­signed to a state of permanent inferiority because they do not belong to the "van­guard" party. His sufferings are their sufferings, and his gradual estrangement from the regime, an estrangement that has little to do with politics, may well be shared by at least some of them. Zhivago embodies that which, in Paster­nak's view, man is forbidden to give to the state.

Mr. Hayward reports that Pasternak has apparently referred to Turgenev's Rudin as a distant literary ancestor of Zhivago. Any such remark by a writer like Pasternak has its obvious fascination and one would like very much to know exactly what he had in mind; but my own impression, for what it may be worth, is that the differences between the two characters are more striking than the similarities. Rudin, the man of the 1840's, is a figure of shapeless enthus­iasms that fail to congeal into specific convictions; he is the classical example of the man who cannot realize in action the vaguely revolutionary ideas that fire his mind. Zhivago, by contrast, is a man rarely given to large public enthusiasms; he fails to achieve his ends not because he is inherently weak but because the conditions of life are simply too much for him. Yet, unlike Rudin, he has a genuine "gift for life," and despite the repeated collapse of his enterprises he brings a sense of purpose and exaltation to the lives of those who are closest to him. There is a key passage in his jour­nal which would probably have struck Rudin as the essence of philistinism but which takes on an entirely different cast in 20th Century Russia:

There is undoubtedly a side of Pasternak, perhaps the dominant side, which shares in these sentiments; but it is a tribute to his utter freedom from literary vanity that he remorselessly shows how Zhivago's quest for "a quiet life" leads to repeated failures and catastrophes. For Zhivago's desire for "a big bowl of cab­bage soup" indicates—to twist a sardonic phrase of Trotsky's — that he did not choose the right century in which to be born.

The novel reaches a climax of exalta­tion with a section of some twenty pages that seem to me one of the greatest pieces of imaginative prose written in our time. Zhivago and Lara, who have been living in a Siberian town during the period of War Communism, begin to sense that their arrest is imminent: not because they speak any words of sedition (Zhivago has, in fact, recently returned from a period of enforced service as doc­tor to a band of Red partisans) but simply because they ignore the slogans of the moment and choose their own path in life. They decide to run off to Varykino, an abandoned farm, where they may find a few moments of free­dom and peace. Zhivago speaks:

From this point on, the prose soars to a severe and tragic gravity; every de­tail of life takes on the tokens of sanc­tity; and while reading these pages, one feels that one is witnessing a terrible apocalypse. Begun as a portrait of Rus­sia, the novel ends as a love story told with the force and purity of the greatest Russian fiction; yet its dependence upon the sense of history remains decisive to the very last page.

Through a ruse Zhivago persuades Lara to escape, and then he returns to Moscow. He falls into shabbiness, illness and long periods of lassitude; he dies obscurely, from a heart attack on the streets of Moscow. Lara's fate is given in a fierce, laconic paragraph:

Like the best contemporary writers in the West, Pasternak rests his final hope on the idea that a good life constitutes a decisive example. People remember Zhivago. His half-brother, a mysterious power in the regime who ends as a general in the war, has always helped Zhivago in the past; now he gathers up Zhivago's poems and prints them; appa­rently he is meant to suggest a hope that there remain a few men at the top of the Russian hierarchy who are accessible to moral claims. Other old friends, meeting at a time when "the relief and freedom expected at the end of the war" had not come but when "the portents of freedom filled the air," find that "this freedom of the soul was already there, as if that very evening the future had tangibly moved into the streets below them."

So the book ends—a book of truth and courage and beauty, a work of art toward which one's final response is nothing less than a feeling of reverence.

http://www.newrepublic.com/article/116555/boris-pasternaks-birthday


И - да, с точки зрения Троцкого, Живаго (и сам Пастернак) живут не в том веке. Потому, что "троцкие" всегда уверены, что век  сей - их, а в ИХ веке Живаго и Пастернак - "не те" и "не в том" по определению.
Вот только фокус в том, что всё, на самом деле - наоборот. Живаго и Пастернак - ВСЕГДА в ТОМ веке. Какой бы он ни был по счёту. А вот Троцкий - как повезёт. С ледорубом и мировой революцией.

(Хмыкнула и пошла заливать роман в читалку).

December 2015

S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930 31  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 10:41 am
Powered by Dreamwidth Studios